«Спастись от деприватизации»: Конституционный Суд и гарантии собственности год спустя

13 декабря 2025 года в Москве прошла традиционная зимняя конференция Центра конституционного правосудия, посвящённая, пожалуй, одному из самых чувствительных вопросов современного российского конституционного права — границам вмешательства государства в сферу частной собственности. Формальным поводом стали два постановления Конституционного Суда РФ — № 49-П от 31 октября 2024 года и № 3-П от 28 января 2025 года, — однако фактически разговор вышел далеко за рамки их буквального толкования.

Два решения — один системный вопрос

Оба «судьбоносных» постановления КС РФ задали новые координаты для правоприменителя. С одной стороны – антикоррупционные иски и обращение имущества в доход государства, с другой – защита добросовестных собственников, пострадавших от ошибок публичной власти. Центральный вопрос конференции формулировался предельно просто: удалось ли Конституционному Суду защитить баланс публичного интереса и конституционных гарантий собственности — и что с этим балансом происходит на практике?

«Сочинские садоводы» как тест на конституционную добросовестность: вводное слово Ивана Брикульского

Тон всей конференции задал руководитель Центра конституционного правосудия Иван Брикульский, открывший мероприятие докладом «Почему нам важны “сочинские садоводы” в КС?». Уже в самом начале он предложил отказаться от восприятия сочинского дела как локального земельного конфликта и рассматривать его как принципиальный конституционный кейс о пределах ответственности государства за собственные ошибки.

Анализируя Постановление КС РФ № 3-П, Брикульский напомнил его ключевые элементы: Конституционный Суд прямо указал, что ошибки государственных органов – реестровые, градостроительные, административные – не могут вменяться в вину гражданам, действовавшим добросовестно. Вместе с тем Суд сделал существенную оговорку: если земельные участки расположены в границах особо охраняемых природных территорий, частная собственность на них невозможна, а значит, изъятие допустимо..

Именно это сочетание, по словам докладчика, и превращает постановление в своего рода «соломоново решение». С одной стороны, КС подтвердил значимость добросовестности и запрет на уравнивание добросовестного и недобросовестного приобретателя. С другой – публичный интерес в охране особо значимых территорий фактически перевешивает индивидуальные имущественные гарантии, даже если государство само десятилетиями подтверждало законность владения.

Отдельное внимание Брикульский уделил проблеме компенсации. Формально Конституционный Суд указал, что ситуация сочинских садоводов не подпадает под прямое действие ч. 3 ст. 35 Конституции РФ, поскольку участки «юридически» не покидали государственную собственность. Однако Суд одновременно ввёл категорию «справедливой компенсации», допустив различные её формы: предоставление аналогичного участка, денежную компенсацию или возмещение стоимости построек. При этом параметры такой компенсации –иеё размер, полнота и порядок – остались во многом на усмотрение правоприменителя, что, по оценке докладчика, создаёт риск превращения права собственности в экономическое бремя, а не в защищаемую ценность.

Ключевым практическим маркером исполнения постановления КС РФ Брикульский назвал «дело Испандиярова», подробно разобранное в докладе. Отказы судов в пересмотре дел под предлогом того, что постановление КС вынесено «по другому делу» или «не признало норму неконституционной», стали наглядным примером фактического игнорирования обязательности правовых позиций Конституционного Суда. Лишь после повторного обращения и дополнительного давления пересмотр был частично осуществлён, однако вопрос компенсации так и остался нерешённым.

В завершение вводного слова был сформулирован, по сути, главный вопрос всей конференции: можно ли считать правопорядок устойчивым, если добросовестный собственник формально сохраняет титул, но фактически лишён возможности пользоваться своим имуществом? Именно этот вопрос – о границе между восстановлением законности и подрывом доверия к государству – затем многократно возвращался в докладах и дискуссиях участников.

Деликт государства и цена публичной ошибки: доклад Александра Толстикова, адвокат, старший преподаватель кафедры конституционного и административного права Юридического факультета НИУ ВШЭ в Санкт-Петербурге,  – “Постановление Конституционного Суда РФ от 28.01.2025 N 3-П в контексте деликтной ответственности государства за вред, причинённый в результате издания акта, не соответствующего закону или иному правовому акту”

Александр Толстиков предложил посмотреть на «дело сочинских садоводов» под углом деликтной ответственности государства. В центре внимания оказался вопрос о правовой природе компенсации, которую государство предоставляет частному собственнику в случае признания права на земельные участки отсутствующим.

Может ли издание государством незаконного или ошибочного акта о предоставлении изначально необоротоспособного земельного участка рассматриваться как самостоятельное основание для возмещения вреда добросовестному собственнику такого объекта, который принципиально не мог принадлежать частному лицу?

Докладчик подчеркнул, что Постановление КС РФ № 3-П фактически подтверждает: государство не вправе перекладывать последствия собственных регуляторных ошибок на частных лиц, если последние действовали добросовестно и полагались на официальные акты публичной власти. Позиция Конституционного Суда позволяет сделать вывод, что в таких ситуациях государство отвечает за свои неправомерные действия на началах риска, а не вины. Тем самым компенсация за изымаемые необоротоспособные земельные участки по своей правовой природе является последствием совершения публичным субъектом особого гражданско-правового деликта, который выведен из-под действия статьи 1069 Гражданского кодекса РФ.

Надлежащий способ защиты: где заканчивается дискреция прокурора. Выступление юриста ЦКП, Влада Стурова

Доклад Владислава Стурова был посвящён, на первый взгляд, «техническому» вопросу – выбору прокурором способа защиты при предъявлении антикоррупционных и деприватизационных исков. Однако именно здесь, как показал анализ практики, концентрируется ключевая неопределённость.

Суды сегодня сталкиваются с исками, в которых одновременно заявляются виндикация, кондикция, признание права отсутствующим и обращение имущества в доход государства — иногда в отношении одного и того же имущества. Такая «комбинация» способов защиты ставит под сомнение не только процессуальную корректность требований, но и их правовую природу.

Однако остается открытым вопрос о надлежащем способе защиты при предъявлении исков об изъятии имущества, ввиду нарушения порядка приватизации.

Ключевой проблемой является определение интереса в защиту которого выступает прокурор: интереса РФ как собственника или публичного интереса, который выражается в стремлении обеспечить равный доступ к приватизации государственного имущества в законном порядке?

Отдельно было отмечено, что отсутствие специального способа защиты не может нивелировать право на судебную защиту. Однако в настоящей ситуации это усложняется тем, что частное лицо будет находиться в более уязвимом положении в случае предъявления одновременно нескольких требований, следовательно, возникает формирования разных предметов доказывания.    

Стуров напомнил позицию КС РФ: обращение имущества в доход государства по подп. 8 п. 2 ст. 235 ГК РФ — это публично-правовая мера, а значит, она не должна применяться произвольно и тем более подменять собой классические частноправовые иски. Отдельно был обозначен нерешённый вопрос субъектных пределов: практика всё чаще исходит из того, что они отсутствуют, что объективно усиливает риски для добросовестных приобретателей.

Сроки исковой давности как поле конституционного конфликта: выступление Максима Белозерова, старшего юриста Савельев, Батанов и партнёры

Максим Белозеров сосредоточил своё выступление не на отдельных делах, а на общих трендах правоприменительной практики, связанных со сроками исковой давности по антикоррупционным и деприватизационным искам прокуратуры. Его анализ показал, что именно вопрос сроков сегодня становится одним из ключевых инструментов перераспределения баланса сил между государством и частным собственником.

Отталкиваясь от позиций Конституционного Суда РФ, в том числе сформулированных в Постановлении № 49-П, докладчик отметил устойчивую тенденцию: публично-правовая квалификация требований всё чаще используется как аргумент против применения классических частноправовых ограничителей, включая исковую давность. При этом в судебной практике отсутствует единый подход к моменту её начала — государство нередко «узнаёт» о нарушении не в момент совершения приватизационной или регистрационной ошибки, а значительно позже, что фактически размывает саму идею временных пределов защиты права.

Особую тревогу, по мнению Белозерова, вызывает то, что аргументация о «восстановлении правопорядка» постепенно вытесняет анализ поведения публичных органов. В результате ошибки государства перестают иметь правовое значение, а добросовестный собственник оказывается в ситуации постоянной уязвимости: формально сроки не истекли, потому что они «ещё не начались».

В более широком конституционном контексте этот тренд ставит под вопрос саму функцию исковой давности как механизма правовой определённости. Если право может быть оспорено спустя десятилетия, лишь на основании переоценки публичного интереса, то стабильность имущественного оборота становится условной, а риск – системным. Именно в этом смысле, подчеркнул докладчик, дискуссия о сроках исковой давности выходит далеко за рамки процессуального вопроса и напрямую затрагивает содержание конституционной гарантии собственности.

Непреодолимость решений КС: доклад Юлии Макеевой, к.ю.н., доцент кафедры конституционного права им. Н.В.Витрука

Доклад Юлии Макеевой был посвящён, казалось бы, аксиоматичной вещи — непреодолимости решений Конституционного Суда РФ. Однако анализ судебной практики показывает, что именно это положение чаще всего оказывается под угрозой.

Игнорирование выявленного КС РФ конституционно-правового смысла нормы, отказ в пересмотре дела или компенсации, прямо предусмотренных решением КС, — всё это, по сути, является формой «молчаливого преодоления» решений Суда. Макеева напомнила, что после конституционной реформы 2020 года и процессуальных поправок 2021–2022 годов у судов больше нет пространства для подобной практики, однако инерция правоприменения остаётся серьёзным вызовом.

Государство как единый субъект: доклад Олега Болдырева, к.ю.н., МГУ, доцента кафедры конституционного и муниципального права юридического факультета МГУ имени М.В.Ломоносова, доцент экономического факультета МГУ имени М.В.Ломоносова

Олег Болдырев предложил взглянуть на деприватизацию с более фундаментальной точки зрения — через призму единства государства как субъекта обеспечения законности и экономической эффективности. Ключевая мысль доклада заключалась в том, что нельзя «дробить» государство на отдельные органы, когда речь идёт о сроках исковой давности и последствиях допущенных публичной властью ошибок.

Если исходный приобретатель действовал добросовестно, а нарушение возникло из-за дефекта публичного управления, то, по логике Постановления КС РФ № 3-П, ответственность должна нести сама публичная власть, а не частное лицо. В противном случае правопорядок подменяется ретроспективным пересмотром «правил игры».

Земля как поле конфликта: практика «сочинских» дел в докладе Вероники Величко, управляющего партнера ЮФ Величко и партнеры

Выступление Вероники Величко стало одним из практикоориентированных частей конференции. На материале споров вокруг земель Сочинского национального парка она показала, как на практике работает (и не всегда работает) баланс сил между государством и добросовестными садоводами.

Ключевой вывод доклада — формальное признание прав добросовестных приобретателей не гарантирует им реальной защиты, если суды продолжают рассматривать иски о признании права отсутствующим как универсальный и «безболезненный» способ восстановления публичного интереса. Постановление КС РФ № 3-П, по сути, требует иного подхода: оценки поведения публичных органов, длительности правовой неопределённости и разумных ожиданий собственников. Однако эта логика пока далеко не всегда воспринимается судами.

«Как в России переродилась конфискация»: доклад Павла Ларионова, адвоката Melling, Voitishkin & Partners, High Honors LL.M.

Пожалуй, самым дискуссионным стал доклад адвоката Павла Ларионова, посвящённый эволюции конфискации в российском правопорядке. Отправной точкой стал анализ ч. 3 ст. 104.1 УК РФ, которая изначально задумывалась как инструмент точечного изъятия имущества, связанного с преступным доходом.

Однако, как показал докладчик, в современной практике этот механизм фактически трансформируется в универсальный инструмент «тотального изъятия», в том числе у третьих лиц. Если раньше конфискации подлежала лишь та часть имущества, которая соотносилась с незаконными доходами, то сегодня, по ряду дел 2025 года, изъятие распространяется на всё имущество третьего лица, если оно «смешано» с коррупционным активом

Особое внимание Ларионов уделил тому, что подобная практика вступает в прямое напряжение с логикой Постановления КС РФ № 49-П, которое, хотя и признало публично-правовую природу изъятия, не санкционировало отказ от принципа соразмерности. В финале доклада прозвучал почти политический вопрос: либо законодатель уточняет пределы конфискации, либо Конституционный Суд должен будет прямо высказаться о конституционности действующей редакции нормы.

Ответственность государства и конституционные пределы изъятия: доклад Дмитрия Коновалова, к.ю.н.,  преподавателя Юридического факультета МГУ им. М.В. Ломоносова

Дмитрий Коновалов продолжил тему защиты добросовестных приобретателей, но уже в более теоретическом ключе. Его доклад был посвящён конституционно-правовым основаниям ответственности государства за нарушения прав собственников в ситуациях деприватизации и антикоррупционных исков.

Особое внимание было уделено тому, что Конституция РФ посредством защиты и гарантирования права частной собственности формирует доверие граждан к правопорядку в целом. Если государство длительное время подтверждает законность владения — через регистрацию, налоговое администрирование, градостроительные решения, — оно тем самым формирует у лица оправданные ожидания, разрушение которых требует особо строгого обоснования. В этом смысле антикоррупционная риторика не может служить универсальным оправданием для игнорирования принципа правовой определённости.

Отталкиваясь от аргументов, сформулированных в его заключении amicus curiae, Мальбин настаивал на том, что требования об обращении имущества в доход государства по делам о противодействии коррупции по своей природе не являются требованиями о защите субъективного гражданского права, а потому не могут автоматически оцениваться через классические конструкции гражданско-правовой ответственности и исковой давности.

По его логике, речь идёт о публично-правовых мерах, направленных на реализацию механизма государственного контроля за расходами, а не о «споре равных субъектов» гражданского оборота.

В этом контексте Мальбин предлагал более сдержанную оценку позиции КС РФ. По его мнению, Суд сознательно избегает жёстких и универсальных формул, поскольку любые попытки «жёстко закрыть» вопрос – например, прямым распространением исковой давности или автоматическим признанием гражданско-правовой природы требований – могли бы привести к подрыву самого антикоррупционного механизма. Конституционный Суд, напротив, пытается удержать баланс, формируя пространство для дифференциации ситуаций в зависимости от характера отношений, статуса лица и поведения публичных органов.

В то же время Мальбин признавал, что именно эта осторожность КС РФ оборачивается серьёзными рисками на уровне правоприменения. Отсутствие чётких временных и субъектных пределов создаёт условия, при которых суды начинают расширительно трактовать публично-правовую природу изъятия, фактически устраняя любые защитные механизмы для добросовестных участников оборота. Однако, по его мнению, источник проблемы здесь — не столько в позициях КС, сколько в неспособности правоприменителя работать с тонкими конституционными конструкциями, требующими оценки, а не формального применения.

Тем самым позиция Мальбина стала важным элементом конференции: она позволила увидеть ситуацию не только через призму «неудач» Конституционного Суда, но и как отражение более глубокой системной проблемы — разрыва между конституционным уровнем аргументации и практикой ординарных судов.

Регуляторные изъятия (regulatory takings) и презумпция виновности: вопросы Натальи Спиридоновой, к.ю.н., LL.M (McGeorge Law School), консультант ИЦЧП им. С.С.Алексеева

В дискуссионной части конференции активное участие приняла Наталья Спиридонова, поставившая под сомнение саму бинарную логику «есть собственность — нет собственности», в рамках которой сегодня зачастую обсуждаются антикоррупционные и деприватизационные споры.

Первый блок её вопросов касался возможности развития в России доктрины регуляторных изъятий, при которых в качестве лишения собственности по смыслу ст. 35 Конституции рассматривается не только непосредственно лишение титула. Некоторые изменения регулирования (например, рекатегоризация земель) лишают собственности не юридически, а фактически в результате ограничения допустимых видов использования, введения дополнительных публичных обременений, делающих эксплуатацию объекта экономически бессмысленной. В этом смысле изъятие может происходить не одномоментно, а постепенно — через нормативные решения, формально не признаваемые экспроприацией, но по существу ведущие к утрате ценности актива.

В качестве изъятий собственности должны рассматриваться и ситуации изменения зонирования, не позволяющие ранее существовавшему бизнесу продолжать свою деятельность (рядом с кафе открылся салон красоты). В зарубежных правопорядках, напомнила Наталья, существует доктрина, позволяющая сохранить возможность продолжения бизнеса даже в такой ситуации (prior non-conforming use). В случаях же, когда в ее применении по каким-то причинам отказывают, невозможность продолжения бизнеса рассматривается как подлежащее компенсации изьятие.

Второй, не менее острый, блок дискуссии был посвящён презумпции невиновности. Наталья обратила внимание на то, что антикоррупционное законодательство и связанная с ним судебная практика фактически формируют презумпцию незаконности (и, следовательно, презумпцию уголовно-правовой вины) происхождения имущества, и выразила сомнения в конституционности таких норм.

Особенно показательной в этом контексте стала отмеченная ею практика, когда даже при отсутствии обвинительного приговора — либо при наличии судебного решения в уголовном процессе, не подтверждающего преступный характер доходов, — требования об обращении имущества в доход государства продолжают удовлетворяться в гражданском порядке. Такая ситуация, по сути, разрывает связь между уголовной и гражданско-правовой оценкой поведения лица, усиливая ощущение правовой неопределённости и асимметрии процессуальных гарантий.

Эти вопросы не предполагали простых ответов — и именно в этом проявилась их ценность для дискуссии. Выступление Натальи подчеркнуло, что проблема антикоррупционных и деприватизационных механизмов заключается не только в формальных пределах полномочий государства, но и в более тонком сдвиге, который постепенно меняет баланс между публичной властью и частным лицом.

Публично-правовой деликт и пределы гражданско-правовых аналогий: позиция Анны Маркеловой, к.ю.н., заместитель начальника отдела обязательственного права ИЦЧП

Анна Маркелова, подключившись к дискуссии в её разгаре, начала с уточняющего, но принципиального вопроса: возможно ли понимать обсуждаемую проблематику антикоррупционных исков как ситуацию причинения гражданином вреда государству, когда государство как бы требует возмещения этого вреда путем истребования доходов, которые получил коррупционер. Именно от ответа на этот вопрос, по её мнению, зависит выбор корректной правовой конструкции.

Развивая эту мысль, Маркелова подчеркнула, что классическое деликтное право в гражданско-правовом смысле здесь оказывается методологически неприменимым, поскольку оно не создает должных гарантий защиты частному лицу. Гражданско-правовой деликт рассчитан на равенство сторон, тогда как в антикоррупционных делах государство и гражданин находятся в заведомо несимметричных позициях: государство выступает как носитель публичной власти, а не обладатель частного права, а гражданин — как потенциальный нарушитель публичного интереса. В такой конфигурации, по её мнению, более уместно говорить о публично-правовых (административных) отношениях, а не о частноправовой ответственности, поскольку инструментарий публичного права больше подходит для таких отношений и основан на иных принципах: в частности, презумпции невиновности (в отличие от презумпции вины в деликтном праве), зависимости размера ответственности от степени вины и так далее.

Отвечая на реплику Натальи Спиридоновой о возможности использования классической конструкции сочетания (1) уголовной ответственности перед государством за преступление и (2) гражданско-правовых механизмов – в частности, конструкции если не деликта, то неосновательного обогащения для возмещения вреда, – Маркелова указала, что эта модель также не вполне «ложится» на рассматриваемые отношения, поскольку формально лицо приобретало имущество по гражданско-правовым сделкам, которые не признаются недействительными, и гражданин не сберег или приобрел имущество напрямую за счет государства.

Анна также прокомментировала аналогию Натальи о возможном применении доктрины disgorgement of profits — истребования всех плодов незаконной деятельности (абз. 2 п. 2 ст. 15 ГК). Суть этой конструкции заключается в том, что лицо лишается не только исходного незаконного актива, но и всех производных выгод, полученных благодаря ему. Анна отметила, что схожие механизмы существуют, в частности, в российском антимонопольном праве, где государство может истребовать незаконно полученную выгоду даже в спорах между частными субъектами. В этом смысле антикоррупционные изъятия действительно демонстрируют определённое структурное сходство с такими моделями, но это не отменяет публично-правовой характер такого изъятия — статья 15 ГК об истребовании доходов вряд ли применима, поскольку никакое частное право государства не нарушено.

В ходе дальнейшей дискуссии, в том числе с участием Павла Ларионова, было, однако, отмечено важное различие: в антикоррупционных делах зачастую отсутствует конкретный частный потерпевший, тогда как в антимонопольных и иных экономических правонарушениях вред, как правило, имеет адресный характер.

В любом случае участники дискуссии сошлись во мнении, что независимо от квалификации изъятия коррупционного имущества в качестве института частного или публичного права, должны существовать процессуальные гарантии защиты частного лица, в том числе сроки давности, чтобы не подрывались конституционные гарантии права собственности.

Вместо выводов: чему научила эта дискуссия в Центре конституционного правосудия?

Зимняя конференция Центра конституционного правосудия показала, что вопросы антикоррупционных и деприватизационных исков давно перестали быть узкоспециальной темой только одной юридической отрасли.

Первый и, пожалуй, главный вывод состоит в том, что Конституционный Суд РФ действительно попытался выстроить баланс, а не занять одну из крайних позиций. Постановления № 49-П и № 3-П не легитимируют произвольное изъятие собственности, но и не закрывают государству доступ к инструментам восстановления публичного интереса. Однако эта «тонкая настройка» оказалась крайне уязвимой на уровне правоприменения: там, где КС предлагает дифференциацию и оценку, практика часто выбирает упрощение и расширительное толкование.

Риски возникают там, где публично-правовая квалификация требований начинает использоваться как универсальный аргумент против исковой давности, компенсации, презумпции добросовестности и правовой определённости. В результате правоприменение всё чаще движется по пути максимизации публичной выгоды при минимизации гарантий частного лица.

Конституционный Суд последовательно подчёркивает её значение, однако оставляет открытым вопрос: что именно должен доказать собственник и в каких пределах? Отсутствие чётких ориентиров приводит к тому, что бремя доказывания фактически становится чрезмерным, а сама добросовестность — декларативной категорией, зависящей от усмотрения конкретного суда.

Следующий вывод – дискуссия выявила конкурирующие модели осмысления происходящего, ни одна из которых пока не стала доминирующей.

Одна логика – публично-правовая – исходит из необходимости защиты государства как особого субъекта и допускает расширенные меры изъятия. Другая – обращает внимание на скрытые формы экспроприации и эрозию презумпции невиновности. Третья – указывает, что Суд работает на пределе своих нормативных и институциональных возможностей, а основные искажения возникают уже ниже по иерархии. Сама по себе невозможность свести эти позиции к одной формуле стала важным результатом конференции.

Наконец, главный системный вывод, который прозвучал сквозь все доклады и споры: право собственности в современной российской модели всё чаще оказывается условным, зависящим не только от поведения собственника, но и от последующих переоценок публичного интереса. В такой ситуации именно качество правоприменения — а не количество антикоррупционных механизмов — становится решающим фактором доверия к правопорядку.

Конференция Центра конституционного правосудия не дала простых ответов — и в этом её ключевая ценность. Она ясно показала, что принцип «не навреди» сегодня является не риторической формулой, а критическим тестом для всей системы взаимодействия государства и частной собственности. Пройдёт ли этот тест правоприменительная практика и Конституционный Суд РФ – вопрос, который остаётся открытым.

Иван Брикульский